Сочинение на тему

Евангельские сюжеты и образы в поэзии Гумилева

«Ничто не мучит, не гнетет меня, мне бы только уехать, куда — и сам не знаю, но подальше, может быть, в Африку, в Индию. Потому что я могу жить только совсем один, в лесу», — такими словами завершается роман классика норвежской литературы Кнута Гамсуна «Пан» (1894), получивший всеобщее признание западноевропейской и российской интеллигенции начала ХХ века. Принадлежат эти слова герою произведения — лейтенанту Глану, решившему навсегда порвать с цивилизованным миром и уединиться в глухом первозданном уголке природы, где нет «суеты сует», меркантильного духа, человеческих пороков и общественного бездушия. Роман Кнута Гамсуна и его герой невольно вспоминаются, когда знакомишься с мемуарами и статьями, в которых, так или иначе, отразилась жизнь и судьба удивительного русского поэта Николая Гумилева. Добровольный скиталец и пилигрим, Гумилев исколесил и исходил тысячи верст, побывал в непроходимых джунглях Центральной Африки, пробирался сквозь чащи мадагаскарского леса, изнемогал от жажды в песках Сахары, увязал в болотах северной Абиссинии. Постоянное напряжение сил, риск, лишения… Чем объяснить все это? Неумолимой страстью к перемене мест, жаждой приключений? Желанием испытать свой характер, волю? Или бегством из цивилизованного «рая», описанного в романах Кнута Гамсуна «Пан» и «Смерть Глана»? Скорее всего, и тем, и другим, и третьим. С единственной лишь поправкой, что в отличие от гамсуновского героя — лейтенанта Глана, черпавшего силы в собственной гордыне и презрении к людям, духовной опорой поэта в его скитаниях и лишениях были глубокое религиозное чувство и любовь к ближнему.

Я в лес бежал из городов,

Впустую от людей бежал…

Теперь молиться я готов.

Рыдать, как прежде не рыдал,

Пора, пора мне отдохнуть:

Свет беспощадный, свет слепой

Мой выпил мозг, мне выжег грудь.

Я грешник страшный, я злодей:

Любил я правду и людей,

Но растоптал я идеал…

(«Я в лес бежал из городов…»)

Неслучайно значительную часть поэтического наследия Гумилева составляют стихотворения и поэмы, наполненные евангельскими сюжетами и образами, пронизанные любовью к главному действующему лицу Нового Завета — Иисусу Христу. Примечателен в этом смысле поэтический этюд «Христос», выполненный в нежных пастельных тонах, в истинно импрессионистском духе:

Он идет путем жемчужным

По садам береговым,

Люди заняты ненужным,

Люди заняты земным.

«Здравствуй, пастырь!

Рыбарь, здравствуй:

Вас зову я навсегда,

Чтоб блюсти иную паству

И иные невода.

Лучше ль рыбы или овцы

Человеческой души?

Вы, небесные торговцы,

Не считайте барыши:

Ведь не домик в Галилее

Вам награда за труды, —

Светлый рай, что розовее

Самой розовой звезды.

Солнце близится к притину,

Слышно веянье конца,

Но отрадно будет Сыну

В Доме Нежного Отца».

Не томит, не мучит выбор,

Что пленительней чудес?!

И идут пастух и рыбарь

За искателем небес.

Явственно ощущается в этом стихотворении мастерски созданная пространственная перспектива: бегущая вдоль берега морского дорога, уткнувшиеся в песок рыбацкие челны, спокойная гладь моря, сливающаяся на горизонте с небом, приближающееся «к притину» солнце… Все это наполнено прозрачным, «жемчужным» воздухом, теплыми красками: белыми цветом весенних садов, голубоватыми полутонами безоблачного неба, синевой морских волн, розоватыми лучами заходящего солнца.

Интересно сравнить стихотворение Гумилева с небезызвестным евангельским сюжетом: «Проходя же близ моря Галилейского, Он увидел двух братьев, Симона, называемого Петром, и Андрея, брата его, закидывающих сети в море; ибо они были рыболовы; и говорит им: идите за мною, и Я сделаю вас ловцами человеков. И они тот час, оставивши сети, последовали за Ним». (Матф. 4, 18–20) Поэт из довольно сухого сообщения одного из евангелистов создал удивительную по красоте картину, передающую его искреннюю любовь к центральному персонажу Нового Завета. Как тут не вспомнить мемуары Гумилевой, жены старшего брата поэта Дмитрия, «Забытой повести листы», где говорится об истоках возникновения этой симпатии, об атмосфере, окружавшей братьев в родительском доме: «Дети воспитывались в строгих принципах православной религии. Мать часто заходила с ними в часовню поставить свечку, что нравилось Коле. С детства он был религиозным и таким же оставался до конца своих дней — глубоко верующим христианином. Коля любил зайти в церковь, поставить свечку и иногда долго молился перед иконой Спасителя». Иисус Христос стал нравственно-этическим идеалом Гумилева, а Новый Завет, повествующий о жизни и деяниях Спасителя — его настольной книгой. Мировоззренческая концепция Гумилева получила предельное выражение в заключительной строфе поэтической новеллы «Фра Беато Анджелико»:

Есть Бог, есть мир, они живут вовек,

А жизнь людей — мгновенна и убога.

Но все в себе вмещает человек,

Который любит мир и верит в Бога.

Не один десяток стихотворений и поэм Гумилева созданы на основе евангельских легенд, притч, наставлений. Достаточно вспомнить поэму «Блудный сын», стихотворения «Ворота рая», «Христос сказал: «Убогие блаженны…», «Рай», «Рождество в Абиссинии», «Храм твой, Господи, в небесах…» и другие. Нельзя не заметить, какая постоянная борьба происходит в его душе, как мечется она между двумя непримиримыми чувствами — гордостью (по-христиански гордыней) и смирением. Как тут не вспомнить Достоевского, воскликнувшего однажды: «Смирись, гордый человек!». Апогея человеческая гордыня лирического героя достигает в пер вой части поэмы «Блудный сын», своеобразной интерпретации Гумилевым известной евангельской притчи. Восстановим завязку этого незамысловатого дидактического фрагмента Священного писания: «Еще сказал: у некоторого человека было два сына; и сказал младший из них: отче! Дай мне следующую часть имения. И отец разделил им имения. По прошествии немногих дней, младший сын, собрав се, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно» (Лук. 15, 11–13). И сравним его с началом поэмы Гумилева:

Нет дома, подобного этому дому!

В нем книги и ладан, цветы и молитвы!

Но видишь, отец, я томлюсь по иному:

Пусть в мире есть слезы, но в мире есть битвы.

На то ли, отец, я родился и вырос,

Красивый, могучий и полный здоровья,

Чтоб счастье побед заменил мне твой клирос.

И гул изумленной толпы — славословья.

Я больше не мальчик, не верю обманам,

Надменность и кротость — два взмаха кадила,

И Петр не унизится пред Иоанном,

И лев перед агнцем, как в сне Даниила.

Позволь, да твое приумножу богатство,

Ты плачешь над грешным, а я негодую,

Мечом укреплю я свободу и братство,

Свирепых огнем научу поцелую.

Весь мир для меня открывается внове,

И я буду князем во имя господне…

О счастье! О пенье бунтующей крови!

Отец, отпусти меня… завтра… сегодня!..

Переосмыслив евангельскую притчу, поэт наполняет ее содержанием, имеющим непосредственную связь с происходящим в его душе: непрекращающейся борьбою религиозного чувства, взывающего к смирению духа, «кротости», и генетической тяги к вечной перемене мест и открытиям новых земель, немыслимой без «пенья бунтующей крови», гордыни и «надменности», а также отчаянной попытки примирить две эти враждующие силы. Где же тот первозданный мир, адамова обитель, где «нету слов обидных и властных»? Где прекрасные «девы-жрицы с эбеновой кожей», поклоняющиеся «странным богам»? От гогеновского «древнего рая» осталось лишь «золотое воспоминание». «Занзибарские девушки пляшут и любовь продают за деньги». Не увенчавшиеся успехом поиски «земного рая» трансформировались в лирических откровениях Гумилева в поиски обещанного религией «рая небесного». Особенно это заметно в стихотворениях «Рай» и «Ворота рая», в основу которых положена евангельская легенда о хранителе ключей от рая апостоле Петре, одном из любимых учеников Христа. Мечты о «земном» и «небесном» рае — это тот самый поиск совершенных жизненных обстоятельств, способных привести в порядок хаотические душевные порывы, исключить смятение и шатания, которые вызывают всплески непомерной человеческой гордыни. Постепенно поэт приходит к мысли, что человек — игрушка в руках неба, и надежды иной раз перечеркиваются мгновенно, по воле всемогущего рока:

Все мы, святые и воры,

Из алтаря и острога,

Все мы — смешные актеры

В театре Господа Бога.

(«Театр»)

В статье «Жизнь стиха» Гумилев горько восклицает: «Кому же приходилось склоняться над своей мечтой, чувствуя, что возможность осуществить ее потеряна безвозвратно?» Казалось бы, положение безвыходное. И все-таки… Выбор оказывается совершенно неожиданным: монастырское затворничество. Ранимая и вечно мятущаяся между двумя непримиримыми началами душа поэта не находит для себя иного выхода.

Есть на море пустынном монастырь,

Из камня белого, золотоглавый,

Он озарен немеркнущею славой.

В тот золотой и белый

монастырь,

Туда б уйти, покинув мир

лукавый!

     Сочинения по русскому языку и литературе.