Последние творческие годы Гюго

«Выплавляя революцию, - с присущим ему пафосом пишет: Гюго, - Конвент одновременно выковывал цивилизацию. Да, горнило, но также и горн. В том самом котле, где кипел террор, крепло бродило прогресса. Из мрака, из стремительно несущихся туч вырывались мощные лучи света, равные силой извечным законам природы. Лучи, и поныне освещающие горизонт, не гаснущие на небосводе народов, и один такой луч зовется справедливостью, а другие - терпимостью, добром, разумом, истиной, любовью». Гюго подчеркивает, что великие исторические мероприятия, направленные к утверждению прогресса и цивилизации. Конвент проводит в то время, когда ему приходится напрягать все силы для борьбы с контрреволюцией

Однако принять революцию до конца Гюго не может. От него ускользают ее реальные предпосылки, он во многом вое принимает ее в абстрактно-эмоциональном плане, а борьбу течений объясняет соперничеством революционных вождей. По этому и противостояние революции и контрреволюции в конечном итоге сводится им к моральной проблеме, которая решается в столкновении трех основных персонажей романа - руководителя контрреволюционного Вандейского восстания маркиз де Лантенака, его племянника Говэна, возглавляющего революционные войска, и представителя Конвента Симурдэна, контролирующего деятельность Говэна.

Лантенак показан как фанатик контрреволюции, жестокий беспощадный, ненавидящий и презирающий народ, делающий все для того, чтобы повернуть историю вспять, вернуть «старый порядок». Его девиз - «быть беспощадным!», «никого не щадить!», «убивать, убивать и убивать!»

Лантенаку противопоставлен, как фанатик революции, Симурдэн. В отличие от Лантенака, защищающего свои феодальные права и привилегии, Симурдэн не преследует никакого личного интереса. Он отдал всю свою жизнь революции, он бескомпромиссен, не способен ни на какие уступки. Единственная его привязанность в жизни - его бывший воспитанник Говэн, которого он любит как родного сына.

И Симурдэн и Говэн преданы революции, но в то же время преданы ей по-разному; по мысли Гюго, это две стороны революции, «два полюса правды». В сопоставлении их идейных позиций писатель пытается усмотреть трагическое противоречие между насильственными методами и гуманными целями революции. Если Симурдэн беспощаден к врагам революции, не знает милосердия, не знает жалости, то Говэн, будучи страстным поборником революционных идей, готовым отдать за них жизнь, не признает террора. Республике террора он противопоставляет «республику духа». На этой почве между учителем и учеником происходят постоянные споры, как бы предваряющие трагический финал романа.

Симурдэн предупреждает Говэна, что его идеи ошибочны, то они могут привести к измене, ибо, когда идет борьба не на жизнь, а на смерть, невозможно быть гуманным по отношению к врагу: «Берегись!.. У революции есть враг - отживший мир, и она безжалостна к нему, как хирург безжалостен к своему врагу - гангрене… В такое время, как наше, жалость может оказаться одной из форм измены…» И действительно, объективно Говэн изменит революции, когда проявит великодушие и отпустит на волю ее злейшего врага - Лантенака, считая, что тот достоин милосердия за спасение детей из горящей башни. За эту измену его осудит Симурдэн, добившись на заседании революционного трибунала смертного приговора Говэну. Но когда нож гильотины опустится над головой Говэна, раздастся выстрел. Симурдэн покончит с собой.

Этому самоубийству, конечно, должна предшествовать сложная душевная драма. Если жестокий Лантенак под воздействием внезапного, почти невероятного просветления не колеблясь спасает детей, если Говэн, тоже не колеблясь, спасает Лантенака, то в душе Симурдэна происходит жестокая борьба: он любит Говэна, не скрывая своего восхищения перед ним во время беседы в подземелье накануне казни, но он до конца остается верен революции. В то же время самоубийство Симурдэна, по мысли Гюго, должно свидетельствовать о том, что человеческое в нем восторжествовало над фанатическим, вечное - над временным, преходящим. Каждый из трех основных героев своим путем приходит к этому человеческому, вечному, тому, что, по мысли Гюго, стоит выше общественного антагонизма: Лантенак - спасая детей, Говэн - отпуская на волю Лантенака, Симурдэн - кончая с собой. В этом искупление их трагической вины перед той идеей добра, которой открыт более прямой путь к сердцу сына народа, сержанта Радуба, сразу понимающего, что после спасения детей и Лантенак и Говэн находятся вне обычной юрисдикции.«Девяносто третий год» свидетельствует о значительных противоречиях Гюго в его отношении к французской революции конца XVIII века и шире - к революционному насилию, ибо роман, как было сказано, не мог не явиться откликом на события Парижской коммуны. С одной стороны, в обстановке угнетающей реакции начала 1370-х годов Гюго воспел непреходящее значение революции, очистительный вихрь которой пронесся не только над Францией, но и над всем миром. Объективно это прозвучало как выражение сочувствия другой, только что потопленной в крови народной революции. Но одновременно Гюго продолжал разделять свои прежние романтические представления о том, что конечное изменение человеческого общества может произойти только одним путем - путем перерождения человека изнутри. Отсюда - противопоставление «республики террора» «республике духа» в лице Симурдэна и Говэна, надуманность ряда сцен и ситуаций (внезапное перерождение Лантенака и т. п.).

Последние годы жизни Гюго проходят в атмосфере внешнего почитания со стороны официальной Франции. Он сказочно богат благодаря бесконечным переизданиям своих книг, в январе 1876 года его избирают в Сенат (здесь первую свою речь он произносит в пользу амнистии коммунарам), пресса расточает похвалы всему, что выходит из-под его пера. Между тем все явственнее дает о себе знать надвигающийся конец. В ночь с 27 на 28 июня 1878 года у Гюго происходит кровоизлияние в мозг, от которого он оправился, хотя уже после этого практически не писал ничего нового. Он стал молчалив, угрюм, подавлен, хотя иногда принимает визиты знатных иностранцев, желающих поглядеть на национальную знаменитость (император Бразилии Педро II во время подобного визита в ответ на обращение «Ваше величество» сказал: «Здесь есть только одно величество, г-н Гюго: ваше!»).

27 февраля 1881 года Гюго вступает в свое восьмидесятилетие. В этот день мимо его дома на проспекте Эйлау прошло более 500 тысяч человек, приветствуя великого национального поэта. В этот же день состоялось сотое представление его драме «Эрнани», в котором роль доньи Соль играла знаменитая французская актриса Сара Бернар, творческая манера которой была уже отмечена чертами складывавшегося стиля конца века - «модерн». Через несколько дней Сенат стоя троекратно повторенными аплодисментами приветствовал своего сочлена, которому только что воздала высшие почести нация.

Все эти триумфы разделяет его верный друг Жюльетта Друэ, которой исполнилось 75 лет и которая теперь уже почти не расстается с Гюго. Они сохранили старый обычай по всякому поводу писать друг другу. 1 января 1883 года, посылая спутнику своей жизни новогодние пожелания, Жюльетта написала ему: «Обожаемый мой, не знаю, где я буду в эту дату в следующем году, но я счастлива и горда подписать тебе мое удостоверение на жизнь сейчас вот этими только словами: «Я люблю тебя». Это было последнее ее новогоднее поздравление. 11 мая 1883 года она скончалась. Гюго раздавлен горем, не плачет, но не может даже присутствовать на похоронах. Отныне все ему безразлично: с Жюльеттой ушло все его прошлое, вся его жизнь.

15 мая 1885 года Гюго, перенесший сердечный инфаркт, заболел воспалением легких. Ничто уже не могло его спасти, и 22 мая, в день именин Жюльетты Друэ, он скончался со словами: «Я вижу… темный свет». Оставалось всего четыре года до столетия Великой революции, возведения Эйфелевой башни, ставшей символом Парижа в новейшее время… Всего через шестнадцать лет человечество вступит в XX век, который принесет миру, с одной стороны, «невиданные перемены, неслыханные мятежи», с другой - две мировые войны, тоталитарные диктатуры, лагеря массового уничтожения…

На другой день после кончины Гюго правительство принимает решение о национальных похоронах, которые происходят 1 июня 1885 года. Развертывается грандиозная, не имеющая ее на равных церемония: в ночь накануне похорон более 200 тысяч парижан проходят перед катафалком, стоящим под Триумфальной аркой, с которой свешивается огромная креповая вуаль. Днем около двух миллионов человек выстраиваются вдоль пути следования катафалка с площади Звезды в Пантеон. По словам присутствовавшего на похоронах Мориса Барреса, хоронят «поэта-пророка, старого человека, который своими утопиями заставлял трепетать сердца».

Слава Гюго давно перешагнула национальные границы, уже при жизни он стал принадлежать всему миру, а что касается Франции, то каждое новое поколение французов в своем восприятии Гюго, конечно, ставило свои акценты, но изумление, если не восхищение перед этой фигурой было почти всеобщим. Разве только сразу последовавшие за Гюго символистская и, постсимволистская генерации демонстрировали несколько пренебрежительное отношение к мэтру (память Ахматовой сохранила характерные для 1910-х годов слова Модильяни: «Гюго… но ведь это декламация»), но придирчивый эстет и стилист Андре Жид на вопрос о лучшем французском поэте назвал - не ожидавшееся, видимо, имя Бодлера, а Гюго («Увы, Виктор Гюго»).

     Сочинения по русскому языку и литературе.