Краткие сюжеты произведений М. Зощенко

Зощенко интересует прежде всего духовный мир, система мышления внешне культурного, но тем более отвратительного по существу мещанина. Как ни странно, но в сатирических рассказах Зощенко почти отсутствуют шаржированные, гротескные ситуации, меньше комического и совсем нет веселого. Однако основную стихию зощенковского творчества 20-х годов составляет все же юмористическое бытописание. Зощенко пишет о пьянстве, о жилищных делах, о неудачниках, обиженных судьбой. Словом, выбирает объект, который сам достаточно полно И точно охарактеризовал в повести “Люди”: “Но, конечно, автор все-таки предпочтет совершенно мелкий фон, совершенно мелкого и ничтожного героя с его пустяковыми страстями и переживаниями”. Движение сюжета в таком рассказе основано на постоянно ставящихся и комически разрешаемых противоречиях между “да” и “нет”.

Простодушно- наивный рассказчик уверяет всем тоном своего повествования, что именно так, как он делает, и следует оценивать изображаемое, а читатель либо догадывается, либо точно знает, что подобные оценки-характеристики неверны. Это вечное борение между утверждением сказчика и читательским негативным восприятием описываемых событий сообщает особый динамизм зощенковскому рассказу, наполняет его тонкой и грустной иронией. Есть у Зощенко небольшой рассказ “Нищий” – о здоровенном и нагловатом субъекте, который повадился регулярно ходить к герою-рассказчику, вымогая у него полтинники. Когда тому надоело все это, он посоветовал предприимчивому добытчику пореже заглядывать с непрошеными визитами. “Больше он ко мне не приходил – наверное, обиделся”, – меланхолически отметил в финале рассказчик.

Нелегко Косте Печенкину скрывать двоедушие, маскировать трусость и подлость выспренними словами (”Три документа”), и рассказ завершается иронически сочувственной сентенцией: “Эх, товарищи, трудно жить человеку на свете!” Вот это грустно-ироническое “наверное, обиделся” и “трудно жить человеку на свете” и составляет нерв большинства комических произведений Зощенко 20-х годов. В таких маленьких шедеврах, как “На живца”, “Аристократка”, “Баня”, “Нервные люди”, “Научное явление” и других, автор как бы срезает различные социально-культурные пласты, добираясь до тех слоев, где гнездятся истоки равнодушия, бескультурья, пошлости. Герой “Аристократки” увлекся одной особой в фильдекосовых чулках и шляпке. Пока он “как лицо официальное” наведывался в квартиру, а затем гулял по улице, испытывая неудобство оттого, что приходилось принимать даму под руку и “волочиться, что щука”, все было относительно благополучно.

Но стоило герою пригласить аристократку в театр, “она и развернула свою идеологию во всем объеме”. Увидев в антракте пирожные, аристократка “подходит развратной походкой к блюду и цоп с кремом и жрет”. Дама съела три пирожных и тянется за четвертым. “Тут ударила мне кровь в голову. – Ложи, – говорю, – взад!” После этой кульминации события развертываются лавинообразно, вовлекая в свою орбиту все большее число действующих лиц. Как правило, в первой половине зощенковской новеллы представлены один-два, много – три персонажа. И только тогда, когда развитие сюжета проходит высшую точку, когда возникает потребность и необходимость типизировать описываемое явление, сатирически его заострить, появляется более или менее выписанная группа людей, порою толпа. Так и в “Аристократке”.

Чем ближе к финалу, тем большее число лиц выводит автор на сцену. Сперва возникает фигура буфетчика, который на все уверения героя, жарко доказывающего, что съедено только три штуки, поскольку четвертое пирожное находится на блюде, “держится индифферентно”. – Нету, – отвечает, – хотя оно и в блюде находится, но надкус на ем сделан и пальцем смято”. Тут и любители-эксперты, одни из которых “говорят – надкус сделан, другие – нету”. И наконец, привлеченная скандалом толпа, которая смеется при виде незадачливого театрала, судорожно выворачивающего на ее глазах карманы со всевозможным барахлом. В финале опять остаются только два действующих лица, окончательно выясняющих свои отношения. Диалогом между оскорбленной дамой и недовольным ее поведением героем завершается рассказ. “А у дома она мне и говорит своим буржуйским тоном: – Довольно свинство с вашей стороны. Которые без денег – не ездют с дамами. А я говорю: – Не в деньгах, гражданка, счастье. Извините за выражение”. Как видим, обе стороны обижены.

Причем и та, и другая сторона верит только в свою правду, будучи твердо убеждена, что не права именно противная сторона. Герой зощенковского рассказа неизменно почитает себя непогрешимым, “уважаемым гражданином”, хотя на самом деле выступает чванным обывателем. Суть эстетики Зощенко в том и состоит, что писатель совмещает два плана (этический и культурно-исторический), показывая их деформацию, искажение в сознании и поведении сатирико-юмористических персонажей. На стыке истинного и ложного, реального и выдуманного и проскакивает комическая искра, возникает улыбка или раздается смех читателя. Разрыв связи между причиной и следствием – традиционный источник комического.

Важно уловить характерный для данной среды и эпохи тип конфликтов и передать их средствами сатирического искусства. У Зощенко главенствует мотив разлада, житейской нелепицы, какой-то трагикомической несогласованности героя с темпом, ритмом и духом времени. Порой зощенковскому герою очень хочется идти в ногу с прогрессом. Поспешно усвоенное современное веяние кажется такому уважаемому гражданину верхом не просто лояльности, но образцом органичного вживания в революционную действительность. Отсюда пристрастие к модным именам и политической терминологии, отсюда же стремление утвердить свое “пролетарское” нутро посредством бравады грубостью, невежеством, хамством.

Не случайно герой-рассказчик видит мещанский уклон в том, что Васю Растопыркина – “этого чистого пролетария, беспартийного черт знает с какого года, – выкинули давеча с трамвайной площадки” нечуткие пассажиры за грязную одежду (”Мещане”). Когда конторщику Сереже Колпакову поставили наконец личный телефон, о котором он так много хлопотал, герой почувствовал себя “истинным европейцем с культурными навыками и замашками”. Но вот беда – разговаривать-то этому “европейцу” не с кем. С тоски он позвонил в пожарное депо, соврал, что случился пожар. “Вечером Сережу Колпакова арестовали за хулиганство”. Писателя волнует проблема жизненной и житейской аномалии. Отыскивая причины ее, осуществляя разведку социальнонравственных истоков отрицательных явлений, Зощенко порою создает гротескно-утрированные ситуации, которые порождают атмосферу безысходности, повсеместного разлива житейской пошлости.

Такое ощущение создается после знакомства с рассказами “Диктофон”, “Собачий нюх”, “Через сто лет”. Критики 20-30-х годов, отмечая новаторство творца “Бани” и “Аристократки”, охотно писали на тему “лицо и маска” Михаила Зощенко, нередко верно постигая смысл произведений писателя, но смущаясь непривычностью взаимоотношений между автором и его комическим “двойником”. Рецензентов не устраивала приверженность писателя к одной и той же раз и навсегда избранной маске. Между тем Зощенко делал это сознательно.

С.В. Образцов в книге “Актер с куклой” рассказал о том, как он искал свой путь в искусстве. Оказалось, что только кукла помогла ему обрести свою “манеру и голос”. “Войти в образ” того или иного героя актер раскованнее и свободнее сумел именно “через куклу”.

     Сочинения по русскому языку и литературе.